СОБЫТИЯ в Ливии, чем бы они ни закончились, стали началом конца технологии «цветных революций». Это не означает, конечно, что «цветной» шаблон больше не будет использоваться. Однако его эффективность будет снижаться, и в конечном итоге может обернуться против сил, инспирирующих такие мятежи.
«Цветная революция» как технология смены политической власти стала более эффективной заменой дворцовым переворотам и революциям народным. В какой-то мере это их симбиоз — смена элит при поддержке улицы и сохранении государственного устройства.
До событий на Ближнем Востоке «цветные революции» выглядели продолжением революций бархатных начала девяностых. Результатом бархатных революций стало выведение из-под советского влияния Восточной Европы, очевидной целью «цветных» была смена пророссийского внешнеполитического вектора прозападным.
Впрочем, потенциал технологии оказался настолько велик, что с минимальными модификациями она применима в любом регионе. В ее основе лежит принцип ненасильственной конфронтации, позволяющий достичь смены правящего режима при минимальном уровне затрат и потерях, несоизмеримо меньших, чем при революции традиционной, которая, как правило, выливается в гражданскую войну. Учитывая то, что первоначальный регион применения технологии находился за «железным занавесом», суть ненасильственного сопротивления становится ясна: поддержка вооруженных антиправительственных выступлений и снабжение повстанцев в Восточной Европе были бы крайне затруднительны. В результате была сделана ставка на идеологическую борьбу и экспорт либеральных ценностей. Отождествление понятий «жить как на Западе» и «жить хорошо» в массовом сознании уже само по себе служит и сильным стимулом, и достаточным оправданием — в том числе для внешнего мира, поскольку речь идет о естественном человеческом стремлении к лучшему, причем мирными методами борьбы. Главное, однако, то, что в процессе размывается грань между неправовым и правовым поведением. Лозунг «Кучму геть!» или «Мубарак, вон!» — типичные примеры такого размывания. Они совершенно недвусмысленны, хотя не содержат призыва к изменению конституционного строя. Чем меньше у властей возможностей жестко реагировать на подобные призывы, а также мелкие нарушения вроде затягивания времени санкционированных митингов или самовольного изменения маршрута демонстраций, тем больше это размывает правовое поле. В то же время попытки реагировать сильно портят имидж и приводят к росту общественного недовольства. Особенно если учесть то, что манифестанты не обходят вниманием силовиков. Спекуляции на тему «армия (полиция) с народом», абсолютно безобидные по форме, по сути являются вызовом системе, поскольку силовые ведомства обеспечивают жизнедеятельность государства.
Как следствие протестные настроения растут при любом варианте. В конечном итоге результат один — смена власти нетрадиционным путем. По сути — государственный переворот, но при этом действующая власть лишается законных оснований для самозащиты. Ведь пока протестующий не взял в руки оружия, никому не угрожает и не совершает ничего противозаконного, он вправе требовать соблюдения своих гражданских прав. И любое их ущемление рассматривается как политическое преследование, что тоже идет во вред режиму. Вот, собственно, и вся технология.
В тоталитарном государстве она, очевидно, вряд ли сработает. Но в мире практически не осталось тоталитарных держав. Даже КНДР мало-помалу либерализуется. В то же время ни один из ныне существующих авторитарных режимов не может закрыть возможности для деятельности гражданского общества. И хотя в Беларуси, Иране, Йемене или Сирии манифестации протеста подавлялись силой, сам перечень незапрещенных оппозиционных движений в этих странах свидетельствует о многом.
Как показали события в Северной Африке и на Ближнем Востоке, иммунитета перед «цветными революциями» не имеют даже абсолютные монархии, основанные на божественном праве.
Впрочем, результаты революций в этом регионе столь же неоднозначны, как и на постсоветском пространстве. Более того, ни одна из них, в общем, не была выгодна ни Западу, ни Востоку. Запад прекрасно ладил с умеренными диктаторами как в экономических, так и в политических вопросах. А отношение восточных элит к любому посягательству на власть хорошо известно. Даже Тегеран, казалось бы, прямо заинтересованный в арабской «весне народов», серьезно опасается последствий ее возможного импорта. Так что отнюдь не случайно и в Египте, и в Тунисе революции стали всего лишь способом сброса социального напряжения путем ротации правящей элиты. Ни о радикальных реформах, ни тем более о смене общественно-политической модели речь здесь не идет.
Таким образом, если в Восточной Европе эта технология использовалась для смены внешнеполитических приоритетов, то на Ближнем Востоке — с диаметрально противоположной целью сохранения статус-кво. В какой-то мере происходящее здесь можно назвать превентивной мерой: большинство ближневосточных режимов управляется отнюдь не молодыми людьми, и их перспективы после ухода нынешних руководителей туманны. Тем более что «цветная революция», как показывает практика, — оружие одноразовое. Была ее попытка удачной или не очень, второй раз эта технология уже не срабатывает. Свежий тому пример из украинской практики — налоговый Майдан.
И все бы ничего, если бы акции протеста не перекинулись на Ливию.
Муаммар Каддафи — настоящий реликт холодной войны, достаточно вспомнить, что он находится у власти на 12 лет дольше Мубарака.
И ответил он в лучших традициях блокового противостояния — жестко. Слишком жестко по современным меркам: доселе счет жертв неудавшихся «цветных революций» редко где шел на сотни. В Ливии же Запад оказался в ловушке как собственных политтехнологий, так и самогипноза. С одной стороны, смехотворные санкции против Лукашенко лишний раз показали неспособность демократических держав предотвращать силовые варианты удержания власти. Подавление бунта в Ливии могло бы стать примером для остальных режимов. С другой — Каддафи до недавнего времени всех устраивал «как есть», особенно после выхода из международной изоляции. В то же время главная ошибка Европы заключалась в том, что выступления против Каддафи были истолкованы как продолжение тренда, охватившего регион. Между тем в Ливии с ее племенной структурой и близко не было даже зачатков гражданского общества, ни политических партий, ни даже видимости политической жизни (тут следовало бы более детально изучить опыт Киргизии). Противники Каддафи никак не смогли себя идентифицировать. Нельзя же всерьез расценивать как идентификацию флаги Ливийского королевства — иначе придется признать восстание мятежом монархистов. Впрочем, сейчас для стран — участниц «стабилизационной» миссии это не важно — тем более что ввиду отсутствия внешней поддержки ливийский лидер выглядит удобным мальчиком для битья.
