В начале 1990-х годов, когда были напечатаны первые карты радиоактивного загрязнения, и пришло понимание масштабов Чернобыльской трагедии, ученые заговорили о целом регионе, культуру которого мы теряем. С тех пор стали организовываться постоянные экспедиции в зону отчуждения – этнографы и археологи не успевали собирать уникальные воспоминания.
В то же время специализированная историко-этнографическая экспедиция образовалась в структуре Министерства по вопросам чрезвычайных ситуаций. В частности, команда директора Государственного научного центра защиты культурного наследия от техногенных катастроф Ростислава Омеляшко несколько раз в год ездила в покинутые села. Энтузиасты записывали сведения о духовной культуре, фольклоре, промыслах, ремеслах, архитектуре, делали записи о календарных и семейных обрядах. Они также собирали иконы, вышивки, фотографии, картины – все, что не успели захватить мародеры.
«Это целый материк украинского духовного бытия, который, как мифическая Атлантида, был поглощен радиоактивной мертвой зоной. Почти четыре тысячи квадратных километров украинского Полесья исчезли с лица земли», – говорит Омеляшко.
Но и на эти экспедиции денег у государства не хватало. Если в 2008 году было восемь поездок в зону, то в этом – ни одной. «К нашему счастью, сегодня уже обследовано 75% первой и второй зоны. Экспедиция побывала в 450 полесских селах. В тридцатикилометровой зоне обследовалось каждое село, каждая улица, каждый чердак. Стоит сказать, что мы начали работу со второй зоны. Потому что как только люди выезжали, села разбирались. В первой же зоне дома могли стоять, потому что были достаточно загрязнены. Кстати, к нам в экспедиции шли люди, которые не боялись радиации. Но киевлян было мало».
За годы работы собранно более чем 40 тысяч экспонатов быта и культуры, 98 тысяч фотографий, более 50 тысяч документов. Также существует четыре тысячи аудио- и видеозаписей. Есть уникальные дневники, в которых сохранились записи о том, как люди жили на одной территории десятками лет. Господин Омеляшко рассказывает, как случайно наткнулись на ученическую тетрадь. В ней семиклассник, прежде чем покинуть родное село, записал его историю, нарисовал приблизительный план, указал на нем церковь...
Директор государственного научного центра уверен: в Украине стоит уже создавать музей вещей из Полесья. Но этот вопрос никого, кроме круга ученых, не интересует. «К 25-й годовщине при государственной поддержке даже не была открыта тематическая выставка», – с грустью говорит Омеляшко.
Директор Государственного научного центра защиты культурного наследия от техногенных катастроф Ростислав Омеляшко
Тайна полещуков
Несколько лет назад поэтесса и постоянный член чернобыльских экспедиций Лина Костенко сказала, что «мы теряем мир культуры полещуков», этнографической группы, которая издавна проживала в бассейне реки Припять.
«Это ведь пропадает наш полесский этнос. Сейчас я имею возможность передать вам слова одного мужчины из Ладыжичей. Когда-то, мы уже уезжали из села, как вдруг бежит к нам еще молодой совсем мужчина. Он где-то услышал, что я писательница, – рассказывала как-то Лина Васильевна. – Там они могут и не знать, что за люди к ним приезжают. Он подбегает ко мне и говорит: «Не бойтесь (как будто я чего-то боюсь!). Мы – украинцы. Но мы – полещуки. То есть он думает, что я боюсь, что они откажутся от своей идентичности. «Так вы им скажите там: не дайте пропасть народу!» – добавил он. Вы же понимаете, такое переселение этих полещуков – это этноцид, это, бесспорно, преступление. Без ума, без понятия, кто их мог так рассыпать-разбросать! А теперь сказали, что сельская молодежь будет мониторить уровень радиации в мертвых селах...».
Если говорить о полещуках, то речь может идти о людях из 635 населенных пунктов – свыше 650 тысяч человек. Таков приблизительно этот материк полесского этнокультурного бытия, которому грозит полное уничтожение и забвение.
Это люди, которые все время жили не большими селами, а маленькими хуторами, – спокойно, тихо и уютно, в единении с природой. Рассказывают, что когда игравшим на полу детям давали поесть, то уж тоже мог воткнуть голову в миску. И никто не причинял ему никакого вреда, «разве что ребенок треснет его ложкой по голове». Да и как можно было обидеть! Ведь по чернобыльскому поверью, без ужа зачахнет корова, с которой он дружил.
Отдельно можно говорить и о языке полещуков. «Особенный народ эти полещуки! Вы бы их послушали – какой у них язык! – говорит Костенко. – Когда меня спрашивают – откуда у Вас такой язык, отвечаю: я слушаю людей, слушаю язык народа. А они же нас любят потому, что мы их слушаем. Их же никто не слушает, никто не хочет слышать, а мы приезжаем, садимся и расспрашиваем их, слушаем их рассказы, их песни. Нам это все интересно, все это нужно. Мы все это хотим сохранить для грядущих поколений».
Лингвисты говорят, что территория проживания полещуков – настоящий «словесный заповедник». Они имеют в виду полесский говор, который поражает мелодикой, колоритом, множеством архаичных, забытых слов. Например, свадебные приданки называют «закосянки», потому что завязывают под платком косу невесте, а на молодежные «вечурки» пекут «горгун» и «шушки».
Кстати, Ростислав Омеляшко может показать четыре тома, посвященных говору только одного полесского села – Машевки, которое сегодня в зоне уничтожено, а его население – расселено по разным местам. Носители этого говора уже никогда не будут жить на одной территории.
София Грица, заведующая отделом фольклористики Института искусствоведения, фольклористики и этнологии им. М. Рыльского говорит, что до Чернобыльской трагедии этой частью Полесского края ученые занимались мало. «Мы часто не замечаем то, что лежит под ногами, – уверена она. – И сегодня мы пожинаем тяжкие плоды равнодушия к Полесью. А там остались поистине уникальные вещи. Например, проводы русалки. Этот обряд мы можем навсегда потерять».
Искусствовед София Грица
Жизнь продолжается
Сегодня вернувшихся в зону отчуждения называют самоселами. Но на самом деле это те, кто вернулся на свои земли, коренные жители. Хотя и они довольно преклонного возраста – молодые в зону не едут.
«За Припятью, в Ладыжичах, одна женщина просто плачет, когда я приезжаю. Почему? Я спрашиваю: вам кто-то помогает? Она отвечает: «Японцы», – говорит Лина Костенко. – А вот из наших немногие. И они нас встречают хорошо, потому что мы их любим, потому что мы их уважаем. После каждой зимы я все думаю, как они выжили, есть ли они еще? В Лубянке была одна Настя. Она меня всегда звала грибы собирать. Говорит: «Что вы там в том Киеве делаете? У нас здесь леса!» Насте проломили голову. Выскочили из леса бандиты, все у нее украли, ее избили. Эти люди в зоне живут, на отшибе, незащищенные. Когда я в следующий раз приехала в это село и вошла во двор Насти, окна были уже забиты. Насти нет. Первый раз она выжила. А второй раз те же бандиты убили ее. А это, между прочим, характерная картина для тех краев. Также там жил Николай, который считался у них мэром, со своей Машей. Когда я впервые пришла в Лубянку, я увидела именно эту Машу, шедшую по тропинке. А перед ней шел аист, потому что он там хозяин. Ни Николая, ни Маши уже нет в Лубянке. Николай убил Машу, а потом и себя. Понимаете, люди живут в таких условиях, в которых жить нельзя. Некоторые спиваются. Там был один мужчина, молодой еще, так он куда-то исчез, но его никто не искал... Для меня Лубянка – это модель исчезающего Полесья. Потому что, когда я впервые туда пришла, там было 55 человек, потом осталось шесть. Сейчас там есть сестра той Насти, она старая, как пережила зиму, я не знаю... Представьте себе – все обледенело. Как воду брать? Люди пьют ее из Припяти или дождевую. Супруги Ображеи пьют воду из той Припяти, где утонул их сын! Вот такое у нас в стране неуважение к людям, такая нелюбовь к людям. Когда я последний раз была в Лубянке, поняла – зона гибнет».
Этнограф Лидия Орел, которая ездила в экспедиции, написала книгу «Украинское Полесье. То, что не забывается». В ней она пыталась собрать воспоминания о поездках, песнях, обрядах.
Издатель книги рассказывает, если поехать, например, на север Житомирщины, то вас ждет почти затерянный остров среди моря лесов – Словечанско-Овручский кряж. Здесь настоящее Полесье. И не потому, что вокруг соответствующая природа, главное – здесь можно побыть одному, наедине с собой.
Но подобные попытки сохранить воспоминания о загрязненных территориях украинского Полесья – единичны. Трудно не согласиться, что земля превращается в мифическую Атлантиду, о которой очень скоро будут слагать легенды.
